Пятница, 27.05.2022, 07:01
Приветствую Вас слушатель | RSS
Главная | тексты | Регистрация | Вход
Административная информация
Вниманию гостей сайта.

Комментарии к материалам могут видеть только авторизованные пользователи.

Из-за обилия регистрирующихся спамеров, теперь поле "аватар" при регистрации обязательно.
Неслучайное фото
Поиск по сайту:
Меню сайта
Тексты и документы
Контакты
Форма входа
Логин:
Пароль:
Категории раздела
Авторы [1205]
документы [66]
Музыкальная литература [3]
БАРДОВСКАЯ ПЕСНЯ, СТАТЬИ, МНЕНИЯ, СУЖДЕНИЯ [456]
Творения останутся в веках [601]
Часы
Желающие помочь фестивалю "Камчатская гитара" материально
могут перевести средства на счёт WMR R327407126606

Так же желающие могут первести средства на счёт
Союза АП на Камчатке "Камчатская гитара"
"АП на Камчатке" в социальных сетях:
Камчатские сайты
Абордаж ВКонтакте

Статистика
Бард Топ
Rambler's Top100


Онлайн всего: 1
Слушателей: 1
Ценителей АП: 0
Закладки:








































Реклама на сайте:

______



Авторская песня на Камчатке
Главная » Статьи » БАРДОВСКАЯ ПЕСНЯ, СТАТЬИ, МНЕНИЯ, СУЖДЕНИЯ

“ЧЕТВЕРГИ” НА ЛИТЕЙНОМ (1996)
С. Мишталь “ЧЕТВЕРГИ” НА ЛИТЕЙНОМ

Песни 60-х начались для меня на Телецком озере, на Алтае. А до этого уже была песенная школа в Таллине, где были уроки пения, где были поющие подруги, спевки и хоровое пение. Даже в Ленинграде, куда мы переехали из Таллина (все это — послевоенные годы), в старших классах были спевки. Учились одни девчонки, оставались в школе сами после уроков, никто нас не заставлял, и пели, раскладывая на голоса русские народные песни. Душа требовала выхода. И мы пели, изливаясь в звуках, освобождаясь от непонятной тоски и обретая силы жить. Вот так песня жила во мне все годы, особенно в войну. Все песни войны, которые сейчас вспомнили, звучали и звучат во мне живым родником. И я понимаю теперь, оглядываясь назад, на истоки “нашей” песни, — они оттуда, из бернесовских интонаций, из той “тесной печурки”, в которой “бьется огонь” — оттуда. И потому, когда я услышала первые песни Юры Визбора (у меня дома их пела мне моя подруга Нина Агафонова, которая училась в МГПИ вместе с Юрой), я поняла, почувствовала, что это — мое, для меня: “Ветер поземку кружит... и бороздою ложится около нашей лыжни”. Ребята- москвичи уходили в лыжный поход в Карелию. Я их провожала, мы пели — это было для нас и про нас. Это мы пели задолго до “четвергов” — в 50-е, студенческие годы. Это было как бы начало “нашей песни”. Я ее упорно называю КСПэшной, а себя числю в КСП и по сей день, как бы, и кто бы, и что бы ни придумывал в обозначении песни, возникшей из самых глубин народного творчества из подсознания народа, человека, который захотел, потребовал для себя человеческих интонаций и слов, без боя барабанов, без фанфар, без позы и показухи, из самых глубин души вылилась “наша песня” и пошла по миру, из уст в уста передаваемая, потому что ей никакого такого сопровождения не нужно было, а только человек, гитара, костер, лес, вплотную к костру, и слушатели у костра, протянувшие к нему руки: я так и вижу “Костер, руки и песня в ночи”. Романтика? Нет — истоки. И когда я на Телецком услышала то, что пелось у нас в Ленинграде, я была поражена скорости распространения изустного творчества.

В 1955 закончила институт я. Начал учиться в Горном институте мой брат Эрнест. Тогда, в его студенческие годы, мы пели, смешно сказать: “Сиреневый туман”, “Метет метель, и вся зима в ознобе...” (Стихи М. Светлова), “То косы твои, то бантики...”, “Магадан”, “Ванинский порт” — многое из того, что вошло в сборник “В нашу гавань заходили корабли...”. Вот именно там все и собрано, в этом сборнике.

И все-таки все для меня началось в мои 30 лет после поездки на Алтай, на турбазу Артыбаш в 1961 году. И, как ни смешно вспомнить, мои плечи еще не знали рюкзака. И на базу в Бийске я пришла в тапочках и сатиновых шароварах. Меня одели, снабдили походным снаряжением и погрузили в машину с молодыми горластыми девчонками и мальчишками. И отправили по горным дорогам в трехдневный путь с ночевками на турбазах. Народ запел кто что знает, и от меня потребовал — пой. И пока мы ехали и пели всю дорогу, познакомились, подружились и... спелись, да так, что молва впереди нас полетела: поющая группа едет.

Ну и встреча была, соответственно, радостная. Предстояло пройти школу инструкторов и пройти под парусом до Челышмана. Сбегать на гору и вернуться. Все так и было, а по возвращении — большой костер и песни. Группа перед группой, кто кого перепоет. Вот вам и первый песенный фестиваль в моей жизни. И три блокнотика песен, и поворот судьбы на всю жизнь.

Возвратилась с Алтая. Стала искать тех, кто под рюкзаком. Нашла альпинистов во главе с Мусей Федоровой — Ма — Мать Парнаса. Парнас — это группа альпинистов, в основном, из Ленпроекта, из общества — дай Бог памяти — “Строитель”, где был знаменитый Керж. После Алтая были Скалы на Соколином озере в Карелии — места, облюбованные альпинистами для осенних и весенних соревнований по скалолазанию. И огромный песенный костер по вечерам над озером в скальном амфитеатре, где собирались все команды, все группы, все гости. А разойдясь по своим кострам, уносили песни с собой. И ночь, и посты, и песни, и соревнования, и возможность уйти в лес от неусыпного ока цензуры и проверок репертуара. Но это было неосознанно, подтекстом, а главное, — это то, что мы были все вместе в лесу. Далеко от города и его забот. К Скалам готовились весь год, подкапливали отгулы за переработки, сдавали кровь ради дня отгула и выкраивали недельный отпуск для выезда на Скалы 1 мая и 7 ноября.

А зимой было Кавголово. На зиму снимали домишки, сараюшки, пристройки, “дачи”, чтобы каждое воскресенье на лыжи вставать. Там тоже были свои законы, свои порядки и вечернее хождение в гости “на песни”. Вот там, на Скалах и в Кавголово, и началось узнавание имен сначала исполнителей, а потом и авторов песен. Один из первых певучих с гитарой был Володя Лосев. Молодой, улыбчивый, рыжеволосый — этакое солнышко с гитарой. И песен он знал много, и пел охотно, и слушателю был рад. Вот мы и думали, что песни — его, что он автор и “Дельфинии”, и “Спокойно, дружище, спокойно...”, потому что, когда спрашивали: “Чьи-чьи-чьи это песни?”, он скромно улыбался и отмалчивался; нет, не врал — мол мои, — но уж очень был “скромен”. А потом мы его разоблачили и чуть не побили. И слава его померкла — как автора, конечно, но исполнителем он был незаменимым в ту пору.

В Кавголово я впервые услышала Вихорева Валентина и влюбилась в его песни на всю жизнь. Наверное, и в него — тоже, но рядом был “Кадр” — маленькая глазастая молчаливая девочка, и была Любовь. И мне оставалось только любоваться этой удивительной парой и довольствоваться дружбой. Я влилась в их группу. С ними выходила в лес по выходным, с ними ездила на берег Черного моря в отпуск.

А потом началась клубная суета, и семейная жизнь, и осталась только песня, за которой я уходила и в лес, и к морю — Валина песня, которая, как никакая другая, была созвучна моему сердцу. Валентин в ту пору был очень немногословным, негласный лидер. Вокруг него собралась вся певучая братия Парнаса: Леон (голос), Дод (бас-гитара), Шурик (баян), Серый (хозяин), гонец Елисеев и Ма. Это был дружный народ — спетый и спитый, схоженный и слеженный, так это тогда называлось. И песенный вагон “для курящих” набивался битком, кбгда собиралась вместе эта поющая братия, и пела, пела до станции прибытия. И пассажиры подпевали, и заказывали, и пели, пели, пели...

И начались “четверги” на Литейном. Они возникли стихийно и вполне естественно. Время было такое — начало 60-х. Сейчас о нем много разговоров: “оттепель”, “кухни”. Все так — это сейчас. А тогда мы просто жили, были молодыми, ветер перемен бодрил нас, вселял надежду и уверенность. Позади осталось много чего такого, о чем и думать, и вспоминать не хотелось: и война, и после войны, и после, и после... А тут все сощлось. Брат вернулся из Якутии, где отработал два года молодым специалистом — молодой, красивый, энергичный. Я сбежала из Днепропетровска от семейных неурядиц, сбежала с годовалым сыном на руках. Но все было нипочем — была свобода, было желание жить и радоваться жизни.

И я хорошо помню то время, когда в Филармонию на абонементные концерты весной на площади Искусств стояли очереди, ночами дежурили, записывались, устраивали переклички (как в войну за хлебом), и были потом счастливыми обладателями абонемента на весь музыкальный сезон — так было. Были поэтические вечера в Малом зале Консерватории, где читал незабвенный Вячеслав Сомов — переводы, знакомя нас прямо с листа, с еще свеженькими, тепленькими переводами французской, латиноамериканской — зарубежной поэзии. Это было окно в новый мир — доселе замурованный, зашторенный. И мы, затаив дыхание, слушали стихи Николаса Гильена, Поля Элюара, Превера в таком демократичном, в таком доверительном исполнении, что у нас дух захватывало от ощущения новизны и причастности к миру искусства и поэзии.

Именно в это время во ВНИГРИ, на Литейном, 35, куда поступил работать брат, проводились закрытые, “внутреннего потребления” вечера поэтов-геологов, своеобразные отчеты за полевой сезон. Вечера поэзии на небольшой зал — человек 100-150. Собирались геологи со всех институтов и партий — это тоже было знамение времени: ни раньше и ни позже, а именно в эти годы. И там я впервые встретилась и услышала Глеба Горбовского, Олега Тарутина, Славу Лейкина, Алика Городницкого, Леонида Агеева, Виктора Соснору и Бродского Иосифа — тогда еще молодого и еще не гонимого Есика, стихи которого знали, но не весь зал, а только его поклонники. Были и те, кто не принимал его поэзию, но были и те, кто любил и ждал и, затаив дыханье, слушал его глухой взволнованный певучий голос.

Однажды, осенью 1962 года, после одного из вечеров пришли к нам, на Литейный, 31. Было чем поделиться, о чем поговорить, трудно было сразу разбежаться, хотелось продолжить, и мы продолжили. Договорились встретиться здесь еще — друзья-геологи, связанные работой, полем и отношением к жизни. И вот однажды мой Эрнест и Слава Лейкин попросили встречи с моими “лесными” поющими, с моими друзьями. Пришел Володя Лосев. Очень было хорошо, тепло, светло, радостно, что вот так можно посидеть всем вместе и порадовать друг друга взаимным откровением. Слава читал стихи, Володя пел, а мы слушали. Посидели вечерок, попели, поговорили и... назначили встречу на следующий четверг. Понравилось. И стали собираться, и читать стихи, и петь, и говорить о разном — обо всем на интерес. Это время самиздатов стихов Бродского, Евтушенко, Ахмадулиной в списках, в самиздате…

И обстановка нашей прихожей, где мы собирались, очень тому способствовала, ибо в ней была — в уголочке — печка с открытою топкой, а в ней горел, переливался, завораживал живой огонь, и отступали стены, и возникал костер; мы даже располагались, развернувшись к огню. Он был с нами, он был активным участником нашего вечера. Прихожая — место сбора — была удобна тем, что имела отдельный вход (был еще “черный ход” в коммунальную квартиру), была изолирована от ушей жильцов коммунальной квартиры двумя нашими комнатами. Были еще два больших окна и, как я уже сказала, печь, дрова для которой приносили гости, как ныне приносят печенье к чаю. И комнатка-то была 8 квадратных метров, но это даже хорошо: теснее, ближе. Был еще диванчик, столик и шкура медвежья. На столе: сухонькое — бутылочка одна-две, батон, тонко нарезанный (кекс без изюма) и чай-кофе. И все. Сигареты (брат много курил). Полки над столом и магнитофон. Магнитофон появился позже; когда вездесущий Курчев узнал о сборах в моем доме, он уговорил меня “писать”. О, тогда это было совсем не просто. Писать было нельзя. Писать было опасно, и все мои попытки выполнить просьбу Николая Федоровича пресекались. Это была “тайная вечеря”. И тем не менее, к магнитофону привыкли, притерпелись, и кое-что удалось записать. Если сохранились записи, то они у Курчева и в архиве Миши Крыжановского (мир праху его).

На одном из вечеров во ВНИГРИ выступил Женя Клячкин, потом пришли к нам. Мальчик был “с подачей”, очень важничал, говорил значительно, красиво, глубокомысленно. Но не тут-то было. Номер не прошел. Ему пришлось сменить “смокинг” на что-нибудь попроще, и он не сопротивлялся, сменил, и заговорил нормальным голосом, и произошел контакт и долгая дружеская беседа, перемежаемая песней. Песня — беседа — стихи, и снова — песня. Вихорев вошел в дом совсем иначе. Он вообще ничего не говорил. Его попросили спеть, он расчехлил гитару и спел. И никаких слов было уже не надо. Он был наш и с нами. И каждый “четверг” подразумевал его присутствие.

“Четверги” стали регулярными. Вот тут-то и побывали все, с кем надолго свела меня жизнь. Изначально — Вихорев и весь Парнас. С ними встреча произошла необычно. В 1962 году я уезжала в поле поварихой на Таймыр (в Салехард) от ВНИГРИ. Уезжала весной, после Скал. И мои ребята спросили: “Ну что, на проводы — “по цепочке”?”. А я понятия не имела, что это, и согласилась, не выясняя. И в день моего отъезда, в воскресенье вечером, в мой дом, в мой двор-колодец стали стекаться группы людей с рюкзаками и гитарами. Квартира уже переполнена. Мама — в панике. Окна открыты, в окнах — любопытствующие. Парнас вошел во двор, не зная квартиры и, расчехлив гитары, запели — трубадуры! Мы услышали на 4-м этаже — “Наши!”. Помчались вниз. Песня закончилась, из окон полетели завернутые в бумагу монеты. Вышли из дома на Литейный человек пятьдесят. Я почти никого не знаю. И двинулись пешком на Московский, на перроне спели отвальную, и я уехала. Проводили, а меня все поле геологи поедом ели — “турист”! Не любили они туристов: “Шляются без дела, а мы работаем в поле”. Это их проблемы. Так я узнала и Парнас в том числе — сразу всех.

На Литейном постоянно бывали Лейкин, Вихорев, Леон Кособоков, Дод и мы с братом. И с каждым разом народ прибывал и прибывал. Одно было непременно: собирались одни мужчины, как бы одно мужское общество, и я скромненько осуществляла роль хозяйки дома. Но центром притяжения был, конечно, Эрик, к нему и вокруг него собирались люди. И однажды мы познакомились с Верой Бордюк — красивой активной молодой женщиной. В Клубе пищевиков в это время было открыто кафе по интересам, модное в ту пору движение, кафе “Восток”, где раз в месяц, по понедельникам, можно было придти не ради еды и питья; а посидеть с друзьями, послушать стихи и песни, провести вечер интересного общения. Вера пришла на “четверг” и пригласила участников в кафе “Восток” — на “понедельник”. Отсюда и берет начало клуб “Восток”. “Понедельники” переросли себя, и был первый концерт, когда Клячкин Женя со сцены заявил о своем посвящении И. Бродскому, находящемуся в это время под следствием.

К “четвергам” у меня уже сложился критерий отношения к песне “наша — не наша”. Наша — это когда изнутри, когда песня — самое главное, все остальное — потом; и не наша, когда человек несет себя, он — впереди, а песня — это обрамление персоны: вот какой я, вот как я могу, вот какую я сочинил песню, дайте мне сцену, дайте мне зал, я покажу свое творчество (читай — себя) — это не мое, “не наше”. И “наше”, когда автор сознательно остается в тени, не выпячивая себя ничем, и только песня — как откровение, как исповедь, как чудо. Понимаю, что это очень индивидуальная оценка, субъективная, но она — моя, во мне живет и по сей день: так сложилось.

К этому времени — ко времени возникновения “четвергов” — в моей жизни уже было все то, что открыло мне новый мир, в котором было все: природа, работа, путешествия, рюкзак за плечами, трудности походной жизни и радостные ощущения новизны и открытия своих возможностей — все было. И все это было пронизано песней. Просто ни дня без песни. Через наш дом в те годы прошло много поющей братии. Из тех, кто сейчас на слуху, к кому повышенный интерес: Саша Городницкий (но он тогда пел без аккомпанемента, почти все на один мотив низким ровным голосом. Тогда все звучало не так, но звучало и становилось народным, безымянным, получало известное хождение), Юра Визбор, Высоцкий, москвичи, новосибирский Академгородок — Юра Лосев, весь Парнас, “художнички” — те, кто на Скалы привозил значки собственного изготовления и керамические поделки, отличительные знаки группы — подарки всем на грудь. Много было народу в доме.

Вскоре я занялась переустройством своего дома, строительством, перепланировкой и отошла от клубных дел, передав все Виталию Корсунскому.

В марте 68 года я уехала на Камчатку.

Из книги

ОТ КОСТРА К МИКРОФОНУ. Из истории самодеятельной песни в Ленинграде. Спб.: “РЕСПЕКС”, 1996., 528 с.

Первая книга об истории авторской песни в Ленинграде в 50-60х годах. В сборник вошли более 150 песен с нотами ленинградских и московских авторов.
Книга иллюстрирована фотографиями и будет интересна как многочисленным любителям авторской песни так и широкому кругу читателей.
Составители А. и М. Левитаны.





Категория: БАРДОВСКАЯ ПЕСНЯ, СТАТЬИ, МНЕНИЯ, СУЖДЕНИЯ | Добавил: wzykov (15.03.2021) | Автор: Сталина Мишталь
Просмотров: 138 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 1
18.03.2021
1. Рюстем Завгаров (Rust) [Материал]
{К “четвергам” у меня уже сложился критерий отношения к песне “наша — не наша”. Наша — это когда изнутри, когда песня — самое главное, все остальное — потом; и не наша, когда человек несет себя, он — впереди, а песня — это обрамление персоны: вот какой я, вот как я могу, вот какую я сочинил песню, дайте мне сцену, дайте мне зал, я покажу свое творчество (читай — себя) — это не мое, “не наше”. И “наше”, когда автор сознательно остается в тени, не выпячивая себя ничем, и только песня — как откровение, как исповедь, как чудо. Понимаю, что это очень индивидуальная оценка, субъективная, но она — моя, во мне живет и по сей день: так сложилось.}  © C.Мишталь

Абсолютно точное определения "нашей" песни! Именно так!
По сути, искренне, без позёрства.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Хостинг от uCoz Мнения высказанные на страницаx могут не совпадать с мнением администрации сайта.
Все права на материалы принадлежат только их правообладателям. Все теkсты, видео, изображения, фото выложены на сайте для некоммерческого использования, публикуются исключительно для ознакомительных целей и взяты из открытых источников сети
АП на Камчатке © 2022
Использование материалов возможно только при указании источника и ссылки на него.